Я больше не записываю их. Мысли-воспоминания, обрывки прошлого, ошмётки кровавые в пальцах, на рукавах. Боюсь ранить его. До тошноты, до головокружения - и раню раз за разом, как будто моя кожа покрыта длинными, как шипы дикобраза, лезвиями.
Мы больше не разговариваем. Не о том, что на самом деле важно, от чего грудь выворачивается ребрами наружу, трещит по швам. Разговаривать больно, тяжело, солоно и горько. Мы молчим. Молчать страшно, как широко распахнутое небо в глазах.
Мы больше не улыбаемся. Не по-настоящему, широко и радостно, от любви, распирающей сердце, как ростки травы по весне. Прорастающей всю сущность насквозь. Сейчас она всё ещё там, любовь, но вокруг нее - прогоркло и темно, как болотная застоявшаяся вода.
Тускло вокруг, пусто, едва горит свет.
Я понимаю, все острее, ее - свое будущее, искалеченное и бессмысленное.
Прошлое смотрит на меня и режет, режет беспощадно мириадами колких граней.
Silence is deafening.
Мы больше не разговариваем. Не о том, что на самом деле важно, от чего грудь выворачивается ребрами наружу, трещит по швам. Разговаривать больно, тяжело, солоно и горько. Мы молчим. Молчать страшно, как широко распахнутое небо в глазах.
Мы больше не улыбаемся. Не по-настоящему, широко и радостно, от любви, распирающей сердце, как ростки травы по весне. Прорастающей всю сущность насквозь. Сейчас она всё ещё там, любовь, но вокруг нее - прогоркло и темно, как болотная застоявшаяся вода.
Тускло вокруг, пусто, едва горит свет.
Я понимаю, все острее, ее - свое будущее, искалеченное и бессмысленное.
Прошлое смотрит на меня и режет, режет беспощадно мириадами колких граней.
Silence is deafening.